Бочка амонтильядо
by Edgar Allan Poe · 1846 · Чтение: 10 мин
«Бочка амонтильядо» Эдгара Аллана По — рассказ о том, как Монтрезор заманивает Фортунато в подземные склепы и заживо замуровывает его. Утверждая, что Фортунато причинил ему зло и оскорбил его, Монтрезор замышляет отомстить безнаказанно. Во время карнавала он встречает Фортунато, который пьян и надел шутовской колпак с бубенцами. Монтрезор упоминает, что купил амонтильядо, и предлагает попросить Лукези оценить вино, побуждая Фортунато самому предложить свои услуги знатока. Они входят в пустой дом Монтрезора и спускаются во влажные семейные катакомбы. Несмотря на кашель, Фортунато настаивает, чтобы они шли дальше, и по дороге пьёт ещё вина. Когда Фортунато спрашивает, не каменщик ли Монтрезор, тот достаёт мастерок. В глубине склепов Монтрезор приковывает его цепью в узкой нише и закладывает её вход каменной кладкой. Фортунато сопротивляется, кричит, называет происходящее шуткой и наконец молит о пощаде. Монтрезор заделывает стену и скрывает её за костями. Пятьдесят лет спустя он сообщает, что место погребения так и осталось нетронутым.
Тысячи обид Фортунато я сносил как мог, но когда он осмелился оскорбить меня, я поклялся отомстить. Вы, столь хорошо знающие мою душу, не станете, однако, думать, будто я выразил угрозу. Рано или поздно я бы отомстил; это было решено окончательно, — но именно окончательность решения исключала всякую мысль о риске. Я должен был не только покарать, но покарать безнаказанно. Обиду не возместить, если возмездие настигнет мстителя. Равно не возместить её и тогда, когда мстителю не удаётся дать обидчику почувствовать, кто именно ему отомстил.
Надо понимать, что ни словом, ни делом я не давал Фортунато повода усомниться в моей доброжелательности. Я, как и прежде, продолжал улыбаться ему в лицо, и он не замечал, что теперь улыбка моя рождалась при мысли о его гибели.
У Фортунато была слабость — хотя во всём прочем он был человеком достойным уважения и даже страха. Он гордился своим знанием вин. Немногие итальянцы обладают истинным духом знатока. Большей частью их увлечённость — лишь поза, удобная в данный момент и при данных обстоятельствах, чтобы обманывать британских и австрийских миллионеров. В живописи и драгоценных камнях Фортунато, как и его соотечественники, был шарлатаном, но в вопросах старых вин он был искренен. В этом отношении я от него существенно не отличался: я и сам был сведущ в итальянских винах и при всяком удобном случае закупал их в большом количестве.
Однажды под вечер, в пору безумств, которым предаются в разгар карнавала, я встретил своего друга. Он приветствовал меня с чрезмерной горячностью: выпил он немало. На нём был пёстрый шутовской наряд: облегающий костюм в полоску, а на голове — остроконечный колпак с бубенчиками. Я так обрадовался встрече, что, казалось, никогда не перестану пожимать ему руку.
Я сказал ему: «Любезный Фортунато, как удачно мы встретились! Вы сегодня превосходно выглядите! Но мне прислали бочку того, что выдают за амонтильядо, и у меня есть сомнения».
«Как? — сказал он. — Амонтильядо? Целая бочка? Невозможно! Да ещё в разгар карнавала!»
«У меня есть сомнения, — ответил я, — и я был так глуп, что заплатил за него полную цену амонтильядо, не посоветовавшись с вами. Вас не удалось найти, а я боялся упустить выгодную сделку».
«Амонтильядо!»
«У меня есть сомнения».
«Амонтильядо!»
«И я должен их рассеять».
«Амонтильядо!»
«Раз вы заняты, я направляюсь к Лукези. Если кто и разбирается в вине, так это он. Он мне скажет…»
«Лукези не отличит амонтильядо от хереса».
«А ведь некоторые глупцы уверяют, будто вкус у него не хуже вашего».
«Ну, пойдёмте».
«Куда?»
«В ваши погреба».
«Друг мой, нет; я не хочу злоупотреблять вашей любезностью. Вижу, что вы заняты. Лукези…»
«Я ничем не занят; пойдёмте».
«Друг мой, нет. Дело не в том, что вы заняты, а в сильной простуде, которой, как я вижу, вы страдаете. В погребах невыносимо сыро. Стены покрыты селитрой».
«Всё же пойдёмте. Простуда — пустяки. Амонтильядо! Вас обманули. А Лукези не отличит хереса от амонтильядо».
С этими словами Фортунато взял меня под руку. Надев маску из чёрного шёлка и плотнее запахнув на себе плащ, я позволил ему поспешно вести меня в моё палаццо.
Дома не было ни одного слуги: все разбежались повеселиться в честь праздника. Я сказал им, что вернусь лишь утром, и приказал не покидать дом. Я хорошо знал, что этих приказов вполне хватит, чтобы все до одного немедленно исчезли, едва я отвернусь.
Я снял с настенных кронштейнов два факела, один дал Фортунато и, поклонившись, провёл его через несколько анфилад комнат к арке, ведущей в погреба. Я спустился по длинной извилистой лестнице, попросив его ступать осторожно. Наконец мы достигли подножия лестницы и вместе остановились на сыром полу катакомб Монтрезоров.
Мой друг шёл нетвёрдой походкой, и бубенчики на его колпаке звенели при каждом шаге.
«Бочка», — сказал он.
«Она дальше, — сказал я. — Но взгляните на белую паутину, сверкающую на этих стенах пещеры».
Он повернулся ко мне и взглянул мне в глаза мутными глазами, из которых сочилась влага опьянения.
«Селитра?» — наконец спросил он.
«Селитра, — ответил я. — Давно у вас этот кашель?»
«Кхе! кхе! кхе! — кхе! кхе! кхе! — кхе! кхе! кхе! — кхе! кхе! кхе! — кхе! кхе! кхе!»
Бедный мой друг несколько минут не мог ответить.
«Пустяки, — сказал он наконец.
«Пойдёмте, — решительно сказал я, — вернёмся; ваше здоровье бесценно. Вы богаты, уважаемы, вами восхищаются, вас любят; вы счастливы, каким когда-то был я. Вас будут оплакивать. А мне всё равно. Вернёмся; вам станет хуже, и я не могу за это отвечать. К тому же есть ещё Лукези…»
«Полно, — сказал он. — Кашель сущий пустяк; он меня не убьёт. От кашля я не умру».
«Верно, верно, — ответил я. — И, право же, я вовсе не хотел вас без нужды тревожить, но предосторожность не помешает. Глоток этого медока убережёт нас от сырости».
С этими словами я сбил горлышко бутылки, которую взял из длинного ряда таких же бутылок, лежавших на земле.
«Пейте», — сказал я, подавая ему вино.
Он с ухмылкой поднёс бутылку к губам. Затем остановился и дружески кивнул мне; бубенчики звякнули.
«Я пью, — сказал он, — за погребённых, что покоятся вокруг нас».
«А я — за вашу долгую жизнь».
Он снова взял меня под руку, и мы двинулись дальше.
«Эти погреба, — сказал он, — очень велики».
«Монтрезоров, — ответил я, — было много, и род их был знатен».
«Не помню вашего герба».
«На лазоревом поле — огромная золотая ступня; она попирает восставшую змею, чьи клыки впились ей в пятку».
«А девиз?»
«Никто не оскорбит меня безнаказанно».
«Хорошо!» — сказал он.
Вино блестело у него в глазах, бубенчики звенели. И меня самого согрел медок. Мы прошли мимо стен, сложенных из костей; между ними стояли бочки и чаны. Так мы добрались до самых дальних уголков катакомб. Я снова остановился и на этот раз осмелился схватить Фортунато за руку выше локтя.
«Селитра! — сказал я. — Глядите, её становится всё больше. Она свисает с потолка, словно мох. Мы под руслом реки. Капли влаги струятся среди костей. Пойдёмте, вернёмся, пока не поздно. Ваш кашель…»
«Пустяки, — сказал он. — Пойдём дальше. Но сперва ещё глоток медока».
Я откупорил и подал ему бутылку де Грав. Он выпил её залпом. Глаза его сверкнули яростным огнём. Он рассмеялся и подбросил бутылку вверх каким-то непонятным мне жестом.
Я удивлённо посмотрел на него. Он повторил движение — весьма нелепое.
«Не понимаете?» — спросил он.
«Нет», — ответил я.
«Значит, вы не из братства».
«Как?»
«Вы не масон».
«Да, да, — сказал я, — да, да».
«Вы? Невозможно! Каменщик?»
«Каменщик», — ответил я.
«Знак, — сказал он, — знак».
«Вот он, — ответил я, доставая мастерок из-под складок плаща».
«Вы шутите! — воскликнул он, отступив на несколько шагов. — Но пойдемте же к амонтильядо».
«Пусть будет так, — сказал я, пряча инструмент под плащ и снова предлагая ему руку. Он тяжело оперся на нее. Мы продолжили путь в поисках амонтильядо. Мы прошли через ряд низких арок, спустились, двинулись дальше и, снова спустившись, оказались в глубокой усыпальнице, где отвратительная духота заставляла наши факелы скорее тлеть, чем гореть».
«В самом дальнем конце усыпальницы виднелась другая, поменьше. Стены ее были облицованы человеческими останками, нагроможденными до самого свода, как в знаменитых катакомбах Парижа. Три стены этой внутренней усыпальницы по-прежнему были украшены таким образом. С четвертой кости сбросили, и они беспорядочно лежали на земле, образуя в одном месте довольно большую груду. В стене, обнажившейся после того, как кости были сдвинуты, мы заметили еще одну внутреннюю нишу, около четырех футов в глубину, трех в ширину и шести или семи в высоту. Казалось, она не имела никакого особого назначения, а была просто промежутком между двумя огромными опорами свода катакомб; сзади ее ограничивала одна из окружающих стен из цельного гранита».
«Напрасно Фортунато, подняв тусклый факел, пытался заглянуть в глубину ниши. Слабый свет не позволял нам увидеть, где она кончается».
«Проходите, — сказал я, — здесь амонтильядо. Что до Лучези…»
«Он ничего не смыслит», — перебил меня мой друг, неуверенно ступая вперед; я шел сразу за ним. В одно мгновение он достиг конца ниши и, наткнувшись на скалу, остановился в недоумении. Еще мгновение — и я приковал его к граниту. В скале были вделаны две железные скобы, на расстоянии примерно двух футов одна от другой, по горизонтали. От одной свисала короткая цепь, от другой — навесной замок. Обхватить его цепью за пояс и запереть замок было делом нескольких секунд. Он был слишком ошеломлен, чтобы сопротивляться. Вынув ключ, я отошел от ниши».
«Проведите рукой по стене, — сказал я, — вы не можете не почувствовать селитру. Здесь и впрямь очень сыро. Еще раз прошу вас вернуться. Нет? Тогда мне придется вас оставить. Но прежде я должен оказать вам все те небольшие услуги, какие только в моих силах».
«Амонтильядо!» — воскликнул мой друг, все еще не оправившись от изумления.
«Верно, — ответил я, — амонтильядо».
«Сказав это, я принялся за груду костей, о которой уже упоминал. Отбросив их в сторону, я вскоре обнаружил множество строительных камней и раствор. Взяв эти материалы и мастерок, я энергично принялся закладывать вход в нишу».
«Я едва успел уложить первый ряд кладки, как обнаружил, что Фортунато в значительной мере протрезвел. Первым признаком этого был тихий стон из глубины ниши. Это был не стон пьяного. Затем наступило долгое, упорное молчание. Я уложил второй, третий и четвертый ряды; тут послышались яростные звяканья цепи. Шум продолжался несколько минут; чтобы с тем большим удовольствием прислушаться к нему, я прекратил работу и сел на кости. Наконец лязг стих, я снова взялся за мастерок и без помех завершил пятый, шестой и седьмой ряды. Стена теперь почти достигала мне до груди. Я снова остановился и, подняв факелы над кладкой, бросил несколько слабых лучей на фигуру внутри».
«Внезапно из горла прикованного человека вырвался целый поток громких, пронзительных криков; казалось, они с силой оттолкнули меня назад. На короткое мгновение я замешкался — задрожал. Вытащив шпагу, я принялся ощупывать ею нишу, но мгновение спустя вновь обрел уверенность. Я положил руку на прочную кладку катакомб и успокоился. Я подошел к стене и ответил воплям кричавшего. Я вторил им — помогал ему — перекрикивал его громче и сильнее. Я сделал это, и крикун умолк».
«Наступила полночь, и работа моя близилась к концу. Я уложил восьмой, девятый и десятый ряды. Закончил часть последнего, одиннадцатого; оставалось подогнать и замазать всего один камень. Я с трудом поднял его, поставил отчасти на предназначенное ему место. Но тут из ниши донесся тихий смех, от которого у меня волосы встали дыбом. За ним последовал печальный голос; я с трудом узнал в нем голос благородного Фортунато. Голос произнес:»
«Ха! ха! ха! — хе! хе! хе! — чудесная шутка, право, великолепная шутка. Мы еще вдоволь посмеемся над ней во дворце — хе! хе! хе! — за вином — хе! хе! хе!»
«Амонтильядо!» — сказал я.
«Хе! хе! хе! — хе! хе! хе! — да, амонтильядо. Но не поздно ли уже? Не ждут ли нас во дворце донья Фортунато и остальные? Пойдемте».
«Да, — сказал я, — пойдемте».
«Ради Бога, Монтрезор!»
«Да, — сказал я, — ради Бога!»
«Но на эти слова я тщетно ждал ответа. Я стал терять терпение. Я громко позвал:»
«Фортунато!»
«Ответа не было. Я позвал снова:»
«Фортунато…»
«По-прежнему ни ответа. Я просунул факел в оставшуюся щель и отпустил его. В ответ раздался лишь звон бубенцов. Мне стало дурно от сырости катакомб. Я поспешил закончить работу. Я втиснул последний камень на место и заделал его раствором. Перед новой кладкой я восстановил старую стену из костей. Полвека ни один смертный не тревожил их. Requiescat in pace!»
Что это значит
Рассказ показывает жестокость мести, которой добиваются как личного правосудия. Монтрезор считает своё желание наказать Фортунато достаточной причиной, чтобы убить его, но так и не объясняет, в чём состояли нанесённые ему обиды или оскорбление. Вместо доказательств того, что жертва заслужила наказание, читателям остаётся лишь наблюдать за тщательными приготовлениями Монтрезора. Его дружеская забота о кашле Фортунато становится особенно жестокой: она внушает доверие, скрывая смертельный замысел. Гордыня Фортунато, считающего себя знатоком вина, тоже помогает Монтрезору управлять им: упоминание Лушези заставляет его идти навстречу опасности. Финал показывает: если месть не раскрыта, это не делает её справедливой. Монтрезор хранит тайную могилу пятьдесят лет, но его рассказ сохраняет ужас содеянного.
Бесплатно на 3 мес.
200 000+ классических книг. Все форматы, бесплатно для начала.
Электронные книги и краткие пересказы на 15 минут, а любую книгу можно напечатать по себестоимости, в том числе крупным шрифтом.
Три вопроса для размышления
- Как Монтрезор использует гордость Фортунато и свою дружелюбную манеру, чтобы заманить его в ловушку?
- Как то, что Монтрезор не называет конкретных обид Фортунато, влияет на ваше отношение к его мести?
- Как меняется значение бубенцов на колпаке, мастерка и окружающих костей по ходу рассказа?
Бесплатно на 3 мес.
200 000+ классических книг. Все форматы, бесплатно для начала.
Электронные книги и краткие пересказы на 15 минут, а любую книгу можно напечатать по себестоимости, в том числе крупным шрифтом.


Читайте краткое содержание на 15 минут сейчас и заказывайте печатную книгу, в том числе крупным шрифтом, по себестоимости печати.
Попробовать 3 месяца бесплатно




















